Неточные совпадения
Он не только не любил семейной жизни, но в семье, и в особенности в муже, по тому общему взгляду холостого
мира, в котором он жил, он представлял себе нечто
чуждое, враждебное, а всего более — смешное.
Уже Паскаль испытывал ужас перед бесконечностью пространств и остро почувствовал потерянность человека в
чуждом и холодном бесконечном
мире.
Основная идея оккультной философии — одушевленность всей природы и отсутствие в ней чего бы то ни было бездушного, внешнего или
чуждого по отношению к душе
мира, совершенно правильна.
Трудно уверенно судить о буддизме, столь далеком и
чуждом христианскому
миру, и во всяком случае нужно отличать религиозную практику от богословской спекуляции.
Никакими психическими органами или чувствительными приборами не может быть открыто присутствие Христа в
мире, помимо благодатного удостоверения, получаемого чрез Церковь; хотя благодать и действует в
мире, но как сила, ему
чуждая, сверхмирная, недоступная средствам мирского знания.
И то, что змей вовлек жену в разговор о Боге, вступил с ней в духовное общение на такой почве, которая всецело составляла достояние их супружеского любовного единомыслия, явилось со стороны жены уже духовной изменой Адаму, как бы духовным любодейством с загадочным существом, по плоти принадлежащим к животному царству, по духу же к какому-то
чуждому и недоброму, для нее доселе неведомому
миру.
В лице Евы Адаму предстала непорочная чувственность
мира, которая доселе развертывалась пред ним только как картина, нечто
чуждое, внеположное и, до известной степени, призрачное.
Он называет «бредом о творении» (creatürlicher Wahn) мысль, «будто Бог есть нечто
чуждое, и пред временем создания тварей и этого
мира держал в себе в троице своей мудростью совет, что Он хочет сделать и к чему принадлежит всякое существо, и таким образом сам почерпнул из себя повеление (Fürsatz), куда надо определить какую вещь [IV, 405.].
Оставаясь ему совершенно
чуждым, не юродствуя в сердце своем, нельзя достигнуть христианского отношения к себе и к
миру, и в сущности мерою юродства, способностью отрицать мудрость
мира сего определяются достижения на христианском пути.
Очень мало опытный в жизни и брошенный в
мир, совершенно мне
чуждый, после девятимесячной тюрьмы, я жил сначала рассеянно, без оглядки, новый край, новая обстановка рябили перед глазами.
Но меня воспринимали как человека другого
мира,
чуждой духовно-душевной структуры.
Для каждой из сторон раскрывался ей малознакомый,
чуждый, но все тот же христианский
мир.
Потом они вдруг замечали, что во мне есть что-то
чуждое им, что я человек другого
мира.
Но я твердо знаю, что я изначально чувствовал себя попавшим в
чуждый мне
мир, одинаково чувствовал это и в первый день моей жизни, и в нынешний ее день.
Нет ничего мне более
чуждого, чем довольство
миром, чем оправдание миропорядка.
Сознание границ моей личности, обостряющее личное сознание, есть, вместе с тем, сознание моего рабства у
чуждого мне
мира и моего восстания против него.
Я не могу помнить первого моего крика, вызванного встречей с
чуждым мне
миром.
Человек огромного самомнения может себя чувствовать слитым с окружающим
миром, быть очень социализированным и иметь уверенность, что в этом
мире, совсем ему не
чуждом, он может играть большую роль и занимать высокое положение.
В Достоевском были зачатки новой христианской антропологии и космологии, была новая обращенность к тварному
миру,
чуждая святоотеческому православию.
Рядом с Салтыковым Некрасов сейчас же выигрывал как литературный человек. В нем чувствовался, несмотря на его образ жизни,"наш брат — писатель", тогда как на Салтыкова долгая чиновничья служба наложила печать чего-то совсем
чуждого писательскому
миру, хотя он и был такой убежденный писатель и так любил литературу.
Сейчас же я очутился в совершенно
чуждой и жуткой для меня сфере застарелых счетов между конторой и
миром, с пререканиями, наветами, обличениями и оправданиями.
Говорят о вещах далеких и
чуждых и современному Парижу, и всему современному
миру.
Что Христос перевернул всю историю
мира, это факт, который вынужден признать весь
мир,
мир не только христианский по своему сознанию, но и
чуждый Христу, и враждебный Ему.
Как жалок, напротив, кто не умеет и боится быть с собою, кто бежит от самого себя и всюду ищет общества,
чуждого ума и духа…» Подумаешь, мыслитель какой-нибудь открывает новые законы строения
мира или бытия человеческого, а то просто влюбленный!
Из затворничества студентской жизни, в продолжение которой он выходил в
мир страстей и столкновений только в райке московского театра, он вышел в жизнь тихо, в серенький осенний день; его встретила жизнь подавляющей нуждой, все казалось ему неприязненным,
чуждым, и молодой кандидат приучался более и более находить всю отраду и все успокоение в
мире мечтаний, в который он убегал от людей и от обстоятельств.
И
мир философских идей перестает быть моим
миром, во мне раскрывающимся, делается
миром, мне противостоящим и
чуждым,
миром объектным.
А всякая отъединенность, отчужденность от
мира ведет к рабству у
мира, ибо все
чуждое и далекое нам есть для нас принудительная необходимость.
Я уже несколько наслышался о суровой святости его жизни и заранее воображал встретить черствую наружность отшельника,
чуждого всему в
мире, кроме своей кельи и молитвы, изнуренного, высохшего от вечного поста и бденья.
Синтянина увидала пред собою женщину,
чуждую всего земного, недоступную земным скорбям и радостям, — одним словом, существо превыше
мира и страстей.
Кроме того, он знал нечто такое, что, по общераспространенному мнению, даже и нельзя знать: он знал (не верил, а знал), что есть
мир живых существ, не нуждающихся ни в пище, ни в питии, ни в одежде;
мир,
чуждый низменных страстей и всех треволнений
мира земного.
Оленин так вжился в станичную жизнь, что прошедшее показалось ему чем-то совершенно
чуждым, а будущее, особенно вне того
мира, в котором он жил, вовсе не занимало его.
Так играли они лето и зиму, весну и осень. Дряхлый
мир покорно нес тяжелое ярмо бесконечного существования и то краснел от крови, то обливался слезами, оглашая свой путь в пространстве стонами больных, голодных и обиженных. Слабые отголоски этой тревожной и
чуждой жизни приносил с собой Николай Дмитриевич. Он иногда запаздывал и входил в то время, когда все уже сидели за разложенным столом и карты розовым веером выделялись на его зеленой поверхности.
— Но разве это может быть, чтобы в тебя заложено было с такой силой отвращение к страданиям людей, к истязаниям, к убийству их, чтобы в тебя вложена была такая потребность любви к людям и еще более сильная потребность любви от них, чтобы ты ясно видел, что только при признании равенства всех людей, при служении их друг другу возможно осуществление наибольшего блага, доступного людям, чтобы то же самое говорили тебе твое сердце, твой разум, исповедуемая тобой вера, чтобы это самое говорила наука и чтобы, несмотря на это, ты бы был по каким-то очень туманным, сложным рассуждениям принужден делать всё прямо противоположное этому; чтобы ты, будучи землевладельцем или капиталистом, должен был на угнетении народа строить всю свою жизнь, или чтобы, будучи императором или президентом, был принужден командовать войсками, т. е. быть начальником и руководителем убийц, или чтобы, будучи правительственным чиновником, был принужден насильно отнимать у бедных людей их кровные деньги для того, чтобы пользоваться ими и раздавать их богатым, или, будучи судьей, присяжным, был бы принужден приговаривать заблудших людей к истязаниям и к смерти за то, что им не открыли истины, или — главное, на чем зиждется всё зло
мира, — чтобы ты, всякий молодой мужчина, должен был идти в военные и, отрекаясь от своей воли и от всех человеческих чувств, обещаться по воле
чуждых тебе людей убивать всех тех, кого они тебе прикажут?
Я бы сказал, что самая объективация духа есть активность субъективного духа и вызывается отношением личного духа к разорванному состоянию
мира, необходимостью установить сообщения с другим, ему
чуждым.
Глубокая пропасть ложится теперь между телом человеческим и душою. Для Эмпедокла тело — только «мясная одежда» души. Божественная душа слишком благородна для этого
мира видимости; лишь выйдя из него, она будет вести жизнь полную и истинную. Для Пифагора душа сброшена на землю с божественной высоты и в наказание заключена в темницу тела. Возникает учение о переселении душ, для древнего эллина
чуждое и дико-непонятное. Земная жизнь воспринимается как «луг бедствий».
А может быть, столкнет его судьба с хорошим человеком, — есть они на Руси и в рясах, и в пиджаках, и в посконных рубахах; прожжет его этот человек огненным словом, ужасом наполнит за его скотскую жизнь и раскроет перед ним новый
мир, где легки земные скорби, где молитвенный восторг, свет и бог. И покорно понесет просветленный человек темную свою жизнь. Что она теперь для него?
Чуждое бремя, на короткий только срок возложенное на плечи. Наступит час — и спадет бремя, и придет светлое освобождение.
Однажды близ кагульских вод
Мы
чуждый табор повстречали;
Цыганы те, свои шатры
Разбив близ наших у горы,
Две ночи вместе ночевали.
Они ушли на третью ночь,
И, брося маленькую дочь,
Ушла за ними Мариула.
Я мирно спал; заря блеснула;
Проснулся я: подруги нет!
Ищу, зову — пропал и след.
Тоскуя, плакала Земфира,
И я заплакал!.. с этих пор
Постыли мне все девы
мира;
Меж ими никогда мой взор
Не выбирал себе подруги,
И одинокие досуги
Уже ни с кем я не делил.
Из-за чего эта война? Никто не знал. Полгода тянулись
чуждые всем переговоры об очищении русскими Маньчжурии, тучи скоплялись все гуще, пахло грозою. Наши правители с дразнящею медлительностью колебали на весах чаши войны и
мира. И вот Япония решительно бросила свой жребий на чашу войны.
Махин рад был случаю выказать свое бескорыстие и сказал Лизе, что он любит ее не из-за денег, и это, как ему казалось, великодушное решение тронуло его самого. У Лизы, между тем, началась борьба с ее матерью (имение было отцовское), не позволявшей раздавать имение. И Махин помогал Лизе. И чем больше он поступал так, тем больше он понимал совсем другой,
чуждый ему до тех пор
мир духовных стремлений, который он видел в Лизе.
Нас даже перестало смущать то, что у каждого есть свой отдельный,
чуждый для другого
мир.
И царственно-спокойно раздавались эти голоса в ихнем
чуждом для нас ночном
мире.
Но он уходит в свой обширный человеческий душевный
мир, он еще крепче приникает к земле, боится оторваться от нее, боится
чуждой ему бесконечности.
Бегушев понимал, что в словах Домны Осиповны была, пожалуй, большая доля правды, только правда эта была из какого-то совершенно иного
мира, ему
чуждого, и при этом почему-то, неведомо для него самого, пронесся перед ним образ Натальи Сергеевны.
И разве для Шиллера было что-нибудь
чуждое в классическом
мире, — для него, переводившего Расина, Софокла, Виргилия?
Но, приметив синий мундир, стал в тупик и, проворчав Густаву свое обычное: «Teppe омикуст» [Доброе утро.], спешил обогнать постояльца, который не только не кивнул ему, но, казалось, так ужасно на него посмотрел, как бы хотел его съесть. Густаву было не до привета людей,
чуждых ему: одна в
мире занимала его мысли и сердце. Он прошел уже более половины пути до Гельмета, как вдруг кто-то назвал его по имени.
И после них на свете нет следа,
Как от любви поэта безнадежной,
Как от мечты, которой никогда
Он не открыл вниманью дружбы нежной.
И ты, чья жизнь как беглая звезда
Промчалася неслышно между нами,
Ты мук своих не выразишь словами;
Ты не хотел насмешки выпить яд,
С улыбкою притворной, как Сократ;
И, не разгадан глупою толпою,
Ты умер
чуждый жизни…
Мир с тобою!
Заблуждение это — что человеку лучше удалиться от
мира, чем подвергаться искушениям
мира, есть старое заблуждение, давно известное евреям, но совершенно
чуждое не только духу христианства, но и иудаизму.
Оно похоже на нежелание вводить в душевный
мир этой девушки понятия,
чуждые ей…
Он лежал и ждал, когда по тропинке пройдет Катя Реймер с Лилечкой и другими веселыми и беззаботными людьми, которые живут в том,
чуждом для него
мире и чужды для него.
Непостижимый ужас был в этом немом и грозном натиске, — ужас и страшная сила, будто весь
чуждый, непонятный и злой
мир безмолвно и бешено ломился в тонкие двери.